Когда мы переехали в Симферополь и поселились в малосемейке на Бараньем холме (читай: в доме без отопления, бывшем общежитии в поселке Мирный, он же Дзержинский), нам было необычно. Ну вот необычно как-то. Новое место, новые люди, новые пейзажи, чувства, переживания — все новое. Понемногу узнав Симферополь, мне он страшно не понравился. Провинциальный, пыльный, жаркий, душный, да еще и от остановки маршрутки к дому приходилось взбираться вверх — на тот самый холм, который мы почему-то прозвали Бараньим. Магазинов у нас "на районе" не было, то есть был один сельмаг какой-то подозрительный и химтовары. Приходилось каждую неделю ездить на Кирова в "Сельпо" за провизией, потом ехать с пакованами на маршрутосе, потом втаскивать их на холм Бараний, а потом — на четвертый этаж дома.
Впрочем, все это не более чем бытовые мелочи. Жизнь в Симферополе прошла у нас под знаком семейных войн. Мы с родителями Ивана находились в перманентном состоянии холодной войны, которая то обострялась, то на время затихала. Дело пошло на поправку с появлением Варвары, однако мир был и остается худым, шатким и держится, наверное, только благодаря моему невозмутимому терпению, которое я вымуштровала в себе, выдрессировала, как пуделя в дешевом цирке-шапито.
Но я не о родителях, я о Симферополе. За эти почти три года в нашей крымской жизни было всякое, но радостей и счастей было, конечно, больше. Самое большое из всех счастий — Варвара, разумеется. Второе по величине — собака, которую мы купили в конце ноября 2011 года. Принесли ее, масюткину, в ладошках — и полюбили с первого взгляда. Сейчас точно так же сильно ее любит наша дочь. Целует ее и тискает за шкуру — точь-в-точь как это делаю я.
Я помню каждый приезд наших дорогих друзей, каждый день, проведенный вместе, и каждый их отъезд, когда в доме становилось очень тихо и мне хотелось плакать. Я убирала чашки с недопитым чаем со стола, высыпала из пепельницы окурки и с грустью в сердце начинала ждать их следующего визита. Вот так мы и жили — от друзей до друзей. И были счастливы.
Не думала никогда, что буду скучать за этим пыльным провинциальным городом, за маршрутами,которые мы ежедневно преодолевали с Варварой, за Бородинским рынком, за патронажной медсестрой Ленурой из детской поликлиники, за соседями по лестничной клетке (а нам с ними действительно повезло), за продавщицей из "Мясного" и даже за маникюршей Марго, которая работала в парикмахерской "Грэйс" под нашим домом и еле-еле умещалась своей необъятной попой на стул.
Я скучаю за нашей квартирой, за каждым ее уголочком, за комодом с детскими вещами, денежным деревом, которое мы привезли из малосемейки на Бараньем холме, за креслом на балконе и за зелеными кухонными шторами, выглядывая из-за которых я время от времени наблюдала за Иваном, размеренно потягивающим пиво в ганделыке напротив.
И если честно, мне жаль, что нам пришлось покинуть свой дом. Не скрою, что часто об этом думаю. Не буду скрывать и того, что сердцем скучаю за Ковыльной и всеми ее жителями. Уверена, нас не хватает там, а здесь, мне кажется, нас очень много. Знаю, что это временно, что это трудности переходного периода, но тоска все равно пилит мое сердце металлической пилочкой для ногтей. Вроде, и не очень больно, но чувствуется.
Каждый день я читаю крымские новости. Не для того, чтобы быть в курсе событий. А для того чтобы зацепиться, чтобы сказать себе: "Вот видишь, вы сделали абсолютно верно, что уехали оттуда, ничего хорошего жизнь на оккупированной территории не сулит!" Но это же Крым, ребята. Крым!!! Оккупированная территория — это из учебников, из спичей высокопоставленных чинушей, из политических словарей. Крым это другое. Это утренняя яичница в Партените — самое дешевое, что нам удалось найти в кафе "Парадиз", это пустынный октябрьский Коктебель, острый лагман на набережной и разговоры с морем по душам, это бутерброды с ветчиной и огурцом у подножья Сокола в Новом Свете, это рельефный Гурзуф и оббитая деревом мансарда, на которой мы спали, ели, курили сигареты, пили много пива и чувствовали эйфорию от того, что мы все вместе, рядышком. Это Тихая бухта, которая встретила нас нетихим ветром и песком в лицо, это цветная набережная Евпатории, на которой хотелось скупить все магниты и ракушки, имеющиеся в ассортименте местных торгашей. Это Поповка — скучная, но такая морская, с медузами сиреневого цвета, белым песочком и водой цвета глаз моей донечки. Это Гаспра — последнее место, где мы успели побывать перед отъездом, свозив туда моих родителей. Мы там ели блины с джемом, купили Варваре жирафика, который качал головой и сгибал ножки-палочки, и познакомились с двумя котами-сардинами. Ах да, забыла совсем: в Гаспре нас облапошили обезьяновладельцы, которые в мгновение ока водрузили на нас с Иваном двух макак, выхватили у меня телефон, нафоткали нас, а потом запросили тридцаточку — на бананы животинкам. Мне было обидно и даже немножечко стыдно: как это я, практически коренная крымчанка, позволила так себя оболванить. Со временем стыд прошел, а душевная улыбка осталась.
Крым — это Витка, Лёха, Олюшка, Олежик, Шурочка, Энси. Это Стрела с Валюшкой, Сашка — моя дорогая одноклассница, Олейники со своими двумя замечательными чадами, шашлыки, рыбалка, Новый год в роддоме, долгожданный мамин приезд, папины манты, походы в "Комфи" за покупочками (которые особо ценил Иван), это Щербаки — Катюха и Андрюха, посиделки до позднего часа, теплые дожди, цветущие абрикосы, вкусный гурзуфский инжир, громкий Иванов баян, любовь, ожидание, счастье — жизнь, в общем. Жизнь.
Живя, мы делим сердце на пазлики и раздаем по фрагментам — людям, собакам, городам. Первый кусок моего сердца остался в Першотравенске навеки вечные. Второй в Харькове. А третий... Третий — как бы ни удивительно это звучало лично для меня — отныне в Симферополе. Вместо монетки. В знак того, что однажды мы обязательно вернемся.
