Когда в моей жизни случаются счастливые мгновенья, а случаются они не так уж и часто, мне всегда хочется о них написать. В голове, словно маленькие полосатые пчелы с мохнатыми брюшками, роятся мысли, но собрать их в один улей как-то не получается. Сегодня я поняла, почему. Потому что иногда великий и могучий оказывается просто бессилен. Ну, не может он описать словами мое счастье. Не может — и все тут.
Сегодня утром мы приехали в весенний Симферополь из дышащего улыбками друзей города Х. Еще позавчера мы — охмелевшие от счастья и пива — сидели в уютном пабе, наслаждаясь стейками и лицами друг друга. Паб, правда, был не таким уж и уютным, ибо мне прямо при входе нахамили мерзостные официантки. К тому же мне было известно, что несколько месяцев назад в этом заведеньице Энси принесли пиво, в котором вальяжно плавал таракан, однако даже это не могло расстроить струны наших заточенных друг под друга душ.
Еще позавчера я, приехав на край земли к Панонянам, в порыве нежности пила джин прямо из тары, а Иван с Тро говорили конкретно по Украине — первое, второе, третье. Еще позавчера я — не сумевшая дать отпор бехеровке, которая настойчиво вливалась в меня, — упала на диван, будто жук-бронзовка, и захрапела. Потом мы просыпались, радовались весне весенней, которая приехала в город Х в нашем поезде, ели вкуснейшее оливье и приготовленные Паноняном умопомрачительные горячие бутерброды, слушали сумасшедшую весеннюю птицу и, попивая двадцать третью кружку чая, обсуждали прошедший вечер, который был полон дружественных речей и теплых объятий.
А потом мы ютились на малюсеньком балкончике и смотрели на огни, которые были разбросаны по набережной. Мы курили сигареты, пили ароматные чаи и были счастливы. А Энси тем временем, тоже будучи счастлив, бдил и строго следил за тем, чтобы никто не бросал бычки с малюсенького балкончика, чтобы никто не плевал на головы прохожих и чтобы — упаси Бог — никто не проник в грязных балконных тапках в его стерильную квартиру. Потом мы ели суши. Или нет — суши мы ели до этого, и гуляли без шапок тоже до этого. Олежкиной мамы не было рядом, а потому ему тоже было разрешено снять головной убор и дать ветру поковыряться в его незавидной шевелюре.
Потом мы ехали — уставшие и полусонные — в метро. Потом брели по железнодорожной платформе, теряясь в собственных грустных мыслях. Мы еще не сели в поезд, но уже скучали — прямо до слез, вот прямо-прямо. Энси танцевал "Яблочко". Это превратилось в нашу личную традицию, которую мы никому и никогда не отдадим — ни за какие коврижки. Друзья мои, любимки, роднюльки, масюткины! Мы страшно вас любим и не устанем признаваться в этом нежном чувстве ни вам, ни городу Х, который однажды нас познакомил. Как здорово, что вы у нас есть. На этом ставлю точку и удаляюсь подбирать наряд для вечернего променада на пруд. Меня Иван пригласил, а значит сегодняшние сумерки будут окутаны разговорами о рыбе.
Сегодня утром мы приехали в весенний Симферополь из дышащего улыбками друзей города Х. Еще позавчера мы — охмелевшие от счастья и пива — сидели в уютном пабе, наслаждаясь стейками и лицами друг друга. Паб, правда, был не таким уж и уютным, ибо мне прямо при входе нахамили мерзостные официантки. К тому же мне было известно, что несколько месяцев назад в этом заведеньице Энси принесли пиво, в котором вальяжно плавал таракан, однако даже это не могло расстроить струны наших заточенных друг под друга душ.
Еще позавчера я, приехав на край земли к Панонянам, в порыве нежности пила джин прямо из тары, а Иван с Тро говорили конкретно по Украине — первое, второе, третье. Еще позавчера я — не сумевшая дать отпор бехеровке, которая настойчиво вливалась в меня, — упала на диван, будто жук-бронзовка, и захрапела. Потом мы просыпались, радовались весне весенней, которая приехала в город Х в нашем поезде, ели вкуснейшее оливье и приготовленные Паноняном умопомрачительные горячие бутерброды, слушали сумасшедшую весеннюю птицу и, попивая двадцать третью кружку чая, обсуждали прошедший вечер, который был полон дружественных речей и теплых объятий.
А потом мы ютились на малюсеньком балкончике и смотрели на огни, которые были разбросаны по набережной. Мы курили сигареты, пили ароматные чаи и были счастливы. А Энси тем временем, тоже будучи счастлив, бдил и строго следил за тем, чтобы никто не бросал бычки с малюсенького балкончика, чтобы никто не плевал на головы прохожих и чтобы — упаси Бог — никто не проник в грязных балконных тапках в его стерильную квартиру. Потом мы ели суши. Или нет — суши мы ели до этого, и гуляли без шапок тоже до этого. Олежкиной мамы не было рядом, а потому ему тоже было разрешено снять головной убор и дать ветру поковыряться в его незавидной шевелюре.
Потом мы ехали — уставшие и полусонные — в метро. Потом брели по железнодорожной платформе, теряясь в собственных грустных мыслях. Мы еще не сели в поезд, но уже скучали — прямо до слез, вот прямо-прямо. Энси танцевал "Яблочко". Это превратилось в нашу личную традицию, которую мы никому и никогда не отдадим — ни за какие коврижки. Друзья мои, любимки, роднюльки, масюткины! Мы страшно вас любим и не устанем признаваться в этом нежном чувстве ни вам, ни городу Х, который однажды нас познакомил. Как здорово, что вы у нас есть. На этом ставлю точку и удаляюсь подбирать наряд для вечернего променада на пруд. Меня Иван пригласил, а значит сегодняшние сумерки будут окутаны разговорами о рыбе.
