В скобочках

(Снег идет — кот спит. Снег спит — кот идет. Снег и кот спят — иду я. Тихо ступаю — разбудить боюсь. Зимние бабочки добрее летних — они непугливы. Летние птицы — сыты. Хотя и зимние не слишком чествуют хлебцы на моем балконе. Обезглавленная рыбица — в холодильнике. Ее главы — в кошачьем желудке. Изнывают. Дела спрятались по углам. Отпустили меня сюда — совсем ненадолго, на пару строк буквально. Мысли укутались — зябко, вылезать не хочется. От чая отказываются — неподкупные. Фицджеральд  выжидает — коварный. Так и норовит прямо с полки — в мои чуткие руки — новенький. Дела оглядываются, в сети свои кличут, лапки свои костлявые-цепкие тянут — кричат деловитым голосом.  Снег пошел. Кот подкрадывается. Я в плену. И только скобки неустанно обнимают слова, чтобы те стали добрее. Мои скобочки еще учатся. А у вас — есть скобочки?)

Зырь!

 

Король-оранжевое-лето, чуть жирный пёс и ушлый гусь

Мне снились тамандуа

Если суббота пьяная, то воскресенье — глючное. Мерно звучал мой девичий храпец — мне снились плюшевые медведи (уже после тамандуа). Хуч переживательски переворачивался с боку на бок, перебирая в голове события субботне-воскресной ночи, и не находил себе места в этой пропитанной запахами хмеля и солода обители. Май лавэр удалился на край кровати, дабы не мешать мне — повелительнице тамандуа — разглядывать качество предоставляемой во сне плюшевой продукции, а в это время...

А в это время господина Верблюдикова неожиданно посетила диарея и рефлекторное извержение содержимого желудка через рот. (В народе говорят "рвота", но Википедия злобно настаивает.) Исповедуясь в телефонном режиме перед неизвестной мне личностью (в робких перерывах между симптомом номер один и симптомом номер два), Верблюдиков голосом жирафа с поломанными рожками заявлял, что сие безобразие постигло его либо посредством съеденной и явно недоброкачественной гречневой продукции, либо передалось от тушеного морского окуня при помощи опасного рыбно-пищевого гипноза. Жаль его, искренне жаль, тем более что в довершении всего вышеперечисленного ему еще и ногу свело. Печаль одолевала его, в то время как наш смех глумился над ней, а за несколько часов до этого...

А за несколько часов до этого я была оторвана от плюшевых изделий и сонного мира тамандуа неожиданным звонком на стационар. Признаюсь, мне было худо, но ноги сами встали, взгляд протрезвел, а руки — непослушные мои помощницы — не спросив, потянулись к трубке:
— Министерство. (Поймала себя на мысли, что "министерство" прозвучало не вполне убедительно, как-то уж слишком по-сурячьи.)
— Здравствуйте, вы Иванова Иванна Ивановна? (На месте Ивановой в реалии была Сычева Алена Алексеевна, но свое настоящее имя с фамилией и родимым отчеством я скрываю из соображений этических и империалистического дуализма.)
— Она самая.
— Я начинающий писатель-фантаст! (...)

Лестно, что в этом мире пьяных суббот и глючных воскресений есть-таки место для чего-то фантастического.

Бегемот с тремя шарами

Она совсем не изменилась. Она всегда такая весенняя... Если это зима, она весенняя по-зимнему, если лето — весенняя по-летнему, если весна — весенняя в квадрате или даже в кубе. Она совсем не изменилась, разве что на месте ее турецкого животика появился бочонок. Не знаю точно, какие именно ингредиенты она смешала в нем, но я бы непременно добавила букет пионов (дачных, только дачных!), пару-тройку щепоток светлой памяти, вон то облако в виде пасхального кролика, мохер, кило ириса, мороженое — допустим, черничное, свою огромную охапку любви, его огромную охапку любви, все это перемешала бы, залила морским бульоном и приправила миксом из нашинкованного зеленого лучка, грецких орехов и сахарного счастья. У каждого свой рецепт, да и мой со временем может слегка видоизмениться. Но разве это так важно?

Бегемот с тремя шарами совсем скоро превратиться в колибри и еще одну колибри — поменьше. И та, которая поменьше, будет невероятно счастлива, что у нее есть колибри побольше. А последняя, в свою птичью очередь, будет зажигать звезды для своей малютки и кутать ее в тепленький мохер. Три большущие пузатые точки.

Мы не нишкнём-2

"...поэтому волки уходят, чтобы 

к вечеру вернуться, попить чай с лимоном

мечтая о чае с коньяком, и лечь спать". 

Да! Я тут давненько не бывала! Да! И что? Кто пожалеет меня, хрупкую видчайдушную домогосподарку? (Чик! — это я на кнопочку нажала и отключила режим "дура" — мой излюбленный в последнее предновогоднее время.)

(Сейчас меня вы подождете, а я встану и немедленно пойду продезинфицирую туалет нашего ушлого кота — уж больно запашок едкий выдался, будто со мной на одной площади не просто кот проживает, а ехидна какая саблезубая-северная.)

(Сделала. Все равно попахивает нелицеприятными вещами. Или это я просто слишком чувствительная к такому изысканному парфЮму? Эта Ю хороша, правда? Эдакая загадочная гейша.)

(Че-то сегодня и не пишется как-то. И даже не думается. Холодно. Мозг мерзнет. Новую шапку требует, или новую голову — не могу разобрать.)

(Слышь, ну она дает! Колготки, говорит, порвала. На улице минус десять, а она в капроне. Ну, блин, учитеЛки пошли.)

(В Одессе, щас, наверное, макароны дают. А на Одесской работа полным ходом. Ему домой знаете как хочется? Чаю с коньяком знаете как хочется? Мандаринок знаете как хочется? и тапочки-собачки? А ни черта вы не знаете! Только он знает, и я знаю, и слово "знает" тоже знает, только не то, что нужно, а что-то совсем другое.)

(А он знаете как прыгал сегодня от радости? Неее. Это только я знаю, потому что вместе с ним прыгала. Потому что радостно очень было. И мы, как два енота, пргали да прыгали. Как два тамандуа. Радостные.)

(Я сейчас пойду на встречу учитеЛок и видчайдушных домогосподарок, где каждой будет ровно по одной штуке, а потом допишу это иероглифическое послание. Заодно и мозг проветрю. Может, расслышу все-таки, че он там бормочет: шапку или голову?)

11:43 следующего дня. Скобочки остались со вчера. А раз уж они не были ликвидированы легкомысленной рукой автора, можете разогреть их в микроволновке и употребить на завтрак. Нечего продукты переводить. И вот еще что, Энси, приказ верить в чудеса поступил, но с небольшим опозданием. Велели срочно передать тебе эту информацию телефонограммой. И так, по старой дружбе и по большущему секрету сообщу вам (шепотом-прешепотом): мандариновый рай приближается, а краснощекий дедуган пакует свои чемоданиусы.  Ну, кто подарит малютке тапочки-собачки?!?

(Здесь должно быть название)

Честно говоря, сама удивляюсь, как это меня сюда занесло в нынешний воскресный вечер. Мне бы сейчас впору рыбицу жарить да посудку умывать. Ан нет! Есть еще в моей жизни место для чуда, своими руками, кстати, сотворенного. А все дело в том, что я половину свою на двор выпроводила. Дела, как извесно, шевелятся быстрее, когда мужчина под ногами не путается. Когда не отвлекает шуточками с бородой рекордных размеров, когда не играет, злословя, в чертовы чужеземные игры, когда не вопит на весь наш убогий дворец о том, что они желают чаю откушать, а может чего и покрепче — борща, к примеру, не сокрушаются по поводу окончания каклетного меню (да — каклеты съедены) и не вопрошают, коли уж я рыбицу приговорю к сковородочным пыткам. Пожалуй, это все мои претензии на сегодняшний день. Теперь это твоя проблема, дорогой читатель, я выговорилась и умываю руки, чтобы любить его вечно, вплоть до следующего воскресенья.

Паулин и каклеты

Это же осень — та самая птица Паулин. В секунду как-то прилетела, разбудила меня миражным туманным утром, я глядь — а асфальт прямо сплошь укрыт трупами листьев. В лужах ржавые кровоподтеки. Плохая птица Паулин, плохая! Фу, птица! А с виду вроде и ничего. Ничего хорошего. Все плачет птица, скулит жалобно, а мне на работу из-за этого не охота. И близким сквозь вату туманную не пробраться. Коньяком что-ли птицу Паулин напоить? Так она протрезвеет и снова за старое возьмется. Да и коньяка-то у меня нет. Одни круасаны. Да разве она станет на них размениваться. Это воробьев, скажет, на эту фигню приманивай. А я птица Паулин — с гордым орлиным клювом и крыльями немилосердными. Гневно кричать начнет. Страху опять нагонит. Нет, уж лучше ничего, чем круасаны. Ой, да не хочешь, курица ты мокрая, и не надо! Сама слопаю! И не таких видали! Налью я тебе коньяка, только листья прекрати убивать, не время нынче воевать. Не наше это собачье дело. Хряпни, успокойся, может раскажешь чего, может вздремнешь — у меня перина мягкая и кот иногда урчит. А я тем временем солнце из клетки выпущу, зачем томить бедолагу, оно, вон, все лето отпахало. Пусть гуляет, румяное. Пусть гуляет. Тучи твои на поводок посажу. Уведу их на остров Гуа — пусть пальмы поливают. На дождь намордник нацеплю. Да, ты б еще сито нацепила. (Это я сама себе. Паулин спит уж как минут десять. Наклюкалась.) По хорошему взять бы топорик туристический да порубить птицу Паулин на каклеты. Но я ж, вроде как, птенец ее. Как можно? Беру десятьпийсят. Иду за фаршем...